Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

55

золотыми запонками, на его крепкую голову, постриженную бобриком и хорошо посаженную на короткое, коренастое туловище отставного офицера, который проживает молдавское имение своей жены за ломберными столами дворянского собрания и в Екатерининском яхтклубе.

        – Вы помните моего покойного папу? – спросила она, продолжая непостижимо следовать за моими мыслями.

        – Я всю помню, – ответил я грустно.

        – Я тоже, – сказала она, и мы замолчали, и это молчание длилось невероятно долго, длилось до тех пор, пока она не решилась сказать мне то, что, повидимому, тяготило ее уже много лет, всю жизнь.

        Она положила свою сухую, уже старчески легкую руку на мое плечо и, глядя на меня по своему обыкновению как бы немного снизу, произнесла голосом сестры:

        – Вы знаете, мой покойный папа незадолго до своей смерти вынул из секретного ящика своего письменного стола и молча показал мне фотографическую карточку вашей покойной мамы, ту самую, где – вы помните? – ваша покойная мама снята семнадцатилетней епархиалкой в форменном платье с круглым отложным, твердо накрахмаленным воротничком вокруг нежной шеи, с овальным смуглым лицом и японскими глазами. Оказывается, они – мой папа и ваша мама – были когдато знакомы. И я думаю, – она вздохнула глубоко и почти неслышно, – и я думаю, что мой папа был когдато влюблен в вашу маму и, может быть, даже любил ее всю свою жизнь до самой смерти. Вот что случилось в нашей жизни, мой друг, – грустно прибавила она…

        А тем временем мы уже опять стояли – на этот раз навсегда прощаясь – перед ее домом – я и она, – и мне запомнилось лишь немногое из того, что она тогда – последний раз в нашей жизни – говорила, неотрывно глядя в мое лицо:

        – …На улице бы я вас не узнала, а в поезде бы узнала… Когда же мне сказали, что вы расстреляны, я пришла домой, села на диван и окаменела… Я даже не могла плакать… Я совсем окаменела. Я не могла согнуть рук. У меня было такое чувство, будто бы я превратилась в кусок камня… И уже вокруг меня ничего не было… Какое счастье, что это оказалась неправда и вы живы… вы живы…

        – А может быть, это всетаки правда и я давно мертв?!

        – Тогда, значит, нас обоих уже давно нет на свете.

        – Быть может.

       

        И вырвал грешный мой язык.

       

        Зимний ветер из Мексики пролетал над крышами ЛосАнжелоса. Сухо шелестели вашингтонские пальмы. Лежала грифельная полоса Тихого океана, и гдето за далеко тлеющим горизонтом ощущался другой материк, и там мерцала страна моей души.

        Она все еще продолжала стоять вверху у порога – маленькая, темная, неподвижная – и с ужасом смотрела на мои обуглившиеся крылья, – и потом, когда уже машина, распластавшись, текла мимо бетонных светильников и коттеджей, я в последний, в самый последний раз обернулся и увидел ее совершенно неподвижную фигурку, которая как бы лишний раз подтверждала, что неподвижность есть всего только одна из форм движения, – темную фигурку на верху откоса, рядом с голым, как бы железным кустарником.

        Потом я еще раз увидел растение, осыпанное яркокрасными, как бы светящимися цветами – сигналами калифорнийской зимы, – но я уже забыл, как оно называется. Его название вертелось на языке, я мучительно напрягал память, но не мог вспомнить – ассоциативные связи разрушились, и не у кого было спросить.

        Теперь Америка почти совсем потеряла для меня интерес, ока как бы лишилась души, напоминая прелестную искусственную страну вроде Диснейленда. Зачем я сюда так страстно

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту