Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

54

Блока:

       

    Мальчики да девочки

    Свечечки да вербочки

    Понесли домой.

       

       

    Огонечки теплятся,

    Прохожие крестятся,

    И пахнет весной.

       

        – Помните? – спросил я, и она сейчас же, словно беспрерывно читала мои мысли, ответила автоматическим голосом:

       

    Ветер удаленький,

    Дождик, дождик маленький,

    Не задуй огня!

       

       

    В Воскресенье Вербное

    Завтра встану первая

    Для святого дня.

       

        Она замолчала, но теперь уже я в свою очередь читал ее мысли и видел то, что видела она: наш первый, последний и единственный поцелуй, который никогда не считался за настоящий, потому что мы не просто поцеловались, а «похристосовались», то есть совершили общеобязательный обряд.

       

        Возле празднично убранного стола с куличами, розовыми стружками гиацинтов, крашеными яйцами вокруг зеленой кресссалатовой горки, с окороком и серебряной бутылкой малиновой наливки братьев Шустовых она стояла с невыспавшимся после пасхальной ночи, но свежевымытым лицом и выжидательно смотрела на меня, слегка приподняв руки в длинных кружевных рукавах, до половины закрывавших ее пальцы с наполированными ноготками. Она смотрела на меня, не скрывая любопытства: что я буду теперь делать? Впервые я увидел ее тогда не в гимназической форме, а в легкой великоватой блузе с дырочками «бродери», сквозь которую просвечивали розовые шелковые бретельки и которая ей совсем не шла, придавая ее девичьей фигурке нечто дамское.

        – Христос воскрес, – сказал я более решительно, чем этого требовали обстоятельства, и неуверенно шагнул к ней – чистенький, вымытый, тоже не выспавшийся, пахнущий тетиным одеколоном «Брокар», с жесткими волосами, насаленными фиксатуаром, и в новых скрипящих ботинках.

        – Воистину, – ответила она и спросила, улыбаясь: – Надо целоваться?

        – Приходится, – сказал я, с трудом владея своим грубо ломающимся голосом.

        Она положила мне на плечи руки, от которых както постаринному пахло цветущей бузиной – может быть, именно потому, что кружева рукавов были как бы немного пожелтевшими от времени, – и мы формально поцеловались, причем я близко увидел ее растянувшиеся в улыбке сомкнутые прохладные губы с маленькой черной мушкой и глаза, не выражавшие решительно ничего, даже смущения. Тогда же я впервые увидел ее отца, хотя часто бывал у них в гостях: ее отца никогда не было дома, всегда он либо уже ушел, либо еще не возвратился из клуба.

       

        Он вошел в новом сюртуке и белом жилете, на ходу вкладывая в бумажник крахмальнобелые карточки, приготовленные для визитов, на которые он отправлялся. Она представила меня, назвав мою фамилию и уменьшительное имя. Мы похристосовались, он слишком внимательно, с какимто непонятным любопытством посмотрел на меня, затем пожал мою ледяную руку и налил в две зеленые рюмочки – себе и мне – малиновой наливки. Мы чокнулись, выпили, и я, никогда в жизни еще не пивший вина, почувствовал, что сразу опьянел от одного лишь запаха, наполнившего мой рот и носоглотку восхитительным летучим, как бы горящим малиновым вкусом, а за окнами с высохшей, потрескавшейся замазкой раздавался утомительный перезвон пасхальных колоколов из Михайловского монастыря, над кустами сирени с надутыми почками и воробьями, по водянистоголубому небу плыли белые облака, солнце сияло в ртутном шарике наружного термометра Реомюра, по крашеному подоконнику ползала ожившая муха, и я смотрел маринованными глазами на ее отца, на твердые белоснежные манжеты с

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту