Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

26

атомным уничтожением на панно Пабло Пикассо «Герника» в Артмузее. На панно – черные, как звездное небо, лестницы и полы ведут нас к громадному окну, выходящему во внутренний двор, где вы вдруг видите посредине безукоризненного, чистейшего яркозеленого газона три древнерусские березки с плакучими нестеровскими ветвями и шелковистобелыми, девственными стволами, украшенными черными черточками и полосками кисти самых лучших абстракционистов, может быть, Малевича или даже самого Кандинского.

       

        Разве мог я решиться осквернить все это своими нечищенными мокасинами?

        А незнакомец стоял возле будки и, стараясь заманить меня в свое логово, делал разнообразные знаки и на разных языках пытался вырвать у меня согласие почистить обувь.

        – Инглиш?

        – Но!

        – Итальяно!

        – Но!

        – Суэден?

        – Но.

        Это было все, что он мог мне предложить.

        – Франсе? – спросил я с надеждой.

        – Но! – в свою очередь ответил он и легонько подтолкнул меня плечом к фанерной двери своей будки.

        – Дейч? – спросил я с отчаянием.

        Он горестно развел короткими руками и в свою очередь спросил:

        – Испано?

        – Но, – удрученно ответил я.

        Это был пожилой, обрюзгший человек с одышкой, в заношенном пиджаке, в помятой сорочке с отстегнутым воротничком, и крупная медная заколка, позеленевшая от времени, натерла на его шее красное пятно. У него была плешивая голова, мешки под глазами, как у старого сердечника, от него исходил дурной запах итальянской кухни – пук, жаренный на прогорклом оливковом масле, и тертый чеснок. Он был небрит. Типичный нищийнеаполитанец, лаццарони, состарившийся гденибудь в лачуге на СантаЛючия. Но он не был суетлив. Напротив. Он был малоподвижен, потому что каждое движение заставляло его астматически вздыхать – со свистом и бульканьем.

        – Руссо? – безнадежно спросил я.

        – Но, – с одышкой ответил он. И мы оба вспотели.

        Он подтолкнул меня к высокому креслу и помог мне на него вскарабкаться, как на трон. Таким образом мои мокасины оказались на уровне его серого небритого подбородка, форма которого могла сделать честь любому римскому императору, и он бросил на мокасины презрительный, но вместе с тем и алчный взгляд.

        У нас не было общего языка. Вторая сигнальная система как бы отсутствовала. Друг для друга мы были глухонемые. Мы должны были объясниться жестами или движением лицевых мускулов, как мимы. Этот старый итальянец оказался прирожденным мимом.

        – Ну, эччеленцо, почистим? – спросило его брезгливое лицо.

        – А сколько это будет стоить? – безмолвно спросил я, делая самые разнообразные телодвижения и жесты, и даже нарисовал в воздухе указательным пальцем вопросительный знак.

        Он понял.

        – Двадцать пять центов, – сказал он комбинацией лицевых мускулов и для верности буркнул поанглийски: – Твенти файф.

        Я не поверил своим ушам и, несколько преувеличенно изобразив на своем лице ужас, спросил бровями, щеками и губами.

        – Как! Двадцать пять центов? Четверть доллара за простую чистку?

        – Да, – с непреклонной грустью ответили мешки под его глазами.

        – Почему так много? – воскликнули морщины на моем лбу. – Варум? Пуркуа? Уай?

        Он величественно – как Нерон на пылающий Рим – посмотрел вокруг на старые, наполовину уже разрушенные дома этого квартала, где в скором времени должен был вырасти грандиозный, ультрамодернистский Музыкальный центр, и ответил мне целой серией жестов, телодвижений, гримас и сигналов,

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту