Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

17

масло и сливовый джем. Не рассчитывайте на жареную колбасу!

        Мы оставили их очарованными.

        В особенности все это нравилось самой мадам Козлович.

        Мы с женой спустились по лесенке в сад, и я задул фонарь.

       

        Может быть, мое обнаженное тело лежало гдето в ином измерении и голубые люди при свете операционного прожектора рассматривали на нем давние шрамы: пулевые и осколочные и следы разных болезней, войн и революций.

       

        На газоне стояло несколько невымытых машин, приехавших ночью. Одна из них показалась мне знакомой.

        – Помоему, приехали Остапенки, – шепотом сказала жена. – И спят в машине.

        Они действительно спали в полуобгоревшей машине, как сурки.

        – Пройдемся немного, – предложил я. – Пускай спят.

        Она взяла меня под руку, и мы пошли в глубину темного сада, туда, где за каретными сараями и дощатым сорирчиком был сломанный забор, а за ним справа налево тянулся канал, по которому бесшумно, на уровне плоской земли, с погашенными сигналами, как бы текли низкие моторные баржи, наполненные очень важным и очень тяжелым грузом, направляясь из Анверса в Маас, а быть может, в Монс или Наахрихт, если, конечно, такой город существует в действительности.

        Мы шли вдоль канала, мимо фламандской ветряной мельницы с неподвижными крыльями, увешанными снастями, как мачты фрегата; мы шли очень долго и молча, пока вдруг не очутились на площади, охваченной морозным туманом, так что нельзя было понять – что это за площадь.

        – Куда ты меня привел? – спросила жена тревожно.

        И сейчас же я понял, что эта площадь – аэродром, и под нашими ногами я увидел громадные шестиугольные плиты взлетной дорожки.

       

        Решетчатые радиолокаторы вращались, как зубоврачебные кресла.

       

        – Ты опять улетаешь? – спросила жена покорно, так как понимала, что ничего другого мне не остается.

        Я промолчал, рассматривая свою обувь; она имела еще вполне приличный вид: очень черные, блестящие, хорошо начищенные мокасины, как нельзя лучше соответствующие серому костюму и нейлоновым носкам глубокого цвета жженой кости. Превосходные мокасины с длинными носами и низкими, широкими, очень устойчивыми каблуками, за которыми приходилось особенно ухаживать, так как малейшая потертость сразу делала их непристойно вульгарными. Каблуки должны быть всегда безукоризненно черными, без малейшей потертости. Тогда мокасины со своими языками и перемычками на подъеме могут иметь место во время заграничного путешествия. Эти мысли внушила мне жена, и я их твердо усвоил.

       

        Мы не успели проститься.

       

        Она еще стояла одна посредине громадного пустынного аэродрома, а я уже перевел стрелки своих часов на два часа назад и сквозь разрывы тяжелой дождевой облачности смотрел на Амстердам, который можно было с высоты нескольких тысяч футов принять за небольшой коврик с абстрактногеометрическим орнаментом, но внизу дождя не было, и когда я сошел с самолета для того, чтобы пересесть на другой, трансатлантический, то мои мокасины ничуть не пострадали, даже напротив: освещенные молочноматовыми плафонами Амстердамского международного аэровокзала, рядом с ослепительными чемоданами и ботинками миллионеров они казались еще вполне зеркальными, так что я не имел никаких претензий к аэрокомпании К. Л. М. Во время посадки тоже, славу богу, все обошлось благополучно, и мои мокасины даже и в этом громадном пассажирском самолете, среди сотен пар разнообразной обуви, казались не самыми худшими.

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту