Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

120

Прошу не винить… До чего ж на меня похож!…»

       

        Да, это он: Командор в юности. И так – навсегда: мальчиксамоубийца. До чего ж на него похож.

        А вокруг горел жгучий полдень вечной памяти и вечной славы.

        Внезапно остановившийся взрыв.

        В его неподвижном горении, сиянии, в ярких прозрачных красках повсюду вокруг нас белели изваяния, сделанные все из того же неиссякаемого космического вещества белее белого, тяжелее тяжелого, невесомей невесомого.

       

        Неземное на земном.

       

        Мы уже шли к выходу, когда в заресничной стране парка Монсо увидели фигуру щелкунчика.

        Он стоял в вызывающей позе городского сумасшедшего, в тулупе золотом и в валенках сухих, несмотря на то, что все вокруг обливалось воздушным стеклом пасхального полудня.

        Он был без шапки.

        Его маленькая верблюжья головка была высокомерно вскинута, глаза под выпуклыми веками полузажмурены в сладкой муке рождающегося на бритых губах словапсихеи.

        Может быть, таким образом рождались стихи:

       

        «…Есть иволги в лесах и гласных долгота в тонических стихах единственная мера, но только раз в году бывает разлита такая длительность, как в метрике Гомера. Как бы цезурою зияет летний день… Уже с утра покой и трудные длинноты, волы на пастбищах и золотая лень из тростника извлечь богатство целой ноты»…

       

        Он боялся извлечь из своего тростника богатство целой ноты. Он часто ограничивался обертоном словапсихеи, неполным его звучанием, неясностью созревавшей мысли.

        Однако именно эта незрелость покоряла, заставляла додумывать, догадываться…

       

        «…Россия. Лета. Лорелея»…

       

        Что это такое? Догадайтесь сами!

       

        Невдалеке от щелкунчика стоял во весь рост, но както корчась, другой акмеист – колченогий, с перебитым коленом и культяпкой отрубленной кисти, высовывающейся из рукава: худощавый, безусый, как бы качающийся, с католически голым, прекрасным, преступным лицом падшего ангела, выражающим ни с чем не сравненную муку раскаяния, чему совсем не соответствовала твердая соломенная шляпаканотье, немного набок сидевшая на его наголо обритой голове с шишкой.

       

        Шляпа Мориса Шевалье.

       

        Издалека волнами долетали мощные, густые, ликующие звуки пасхальных колоколов НотрДам и СакреКёр, гипсовые колпаки которой светились гдето за парком Монсо, на высоком холме Монмартра, царя над праздничнобезлюдным Парижем.

        Виднелись еще повсюду среди зелени и цветов изваяния, говорящие моему гаснущему сознанию о поэзии, молодости, минувшей жизни.

        Маленький сын водопроводчика, соратник, наследник, штабскапитан и все, все другие.

        Читателям будет нетрудно представить их в виде белых сияющих статуй без пьедесталов.

       

        Я хотел, но не успел проститься с каждым из них, так как мне вдруг показалось, будто звездный мороз вечности сначала слегка, совсем неощутимо и нестрашно коснулся поредевших сероседых волос вокруг тонзуры моей непокрытой головы, сделав их мерцающими, как алмазный венец.

        Потом звездный холод стал постепенно распространяться сверху вниз по всему моему помертвевшему телу, с настойчивой медлительностью останавливая кровообращение и не позволяя мне сделать ни шагу, для того чтобы выйти изза черных копий с золотыми остриями заколдованного парка, постепенно превращавшегося в переделкинский лес, и – о боже мой! – делая меня изваянием, созданным из космического вещества безумной фантазией Ваятеля.

       

        1975 – 1977

        Переделкино

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту