Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

119

говорят в таких случаях, – убеждать, что он мнителен, что он ошибается.

        – Я даже вам могу сказать, как это будет, – прервал он меня, не дослушав. – Я буду лежать в гробу, и когда меня начнут выносить, произойдет вот что: так как лестница узкая, то мой гроб начнут поворачивать и правым углом он ударится в дверь Ромашова, который живет этажом ниже.

        Все произошло именно так, как он предсказал. Угол его гроба ударился в дверь драматурга Бориса Ромашова…

        Его похоронили.

        Теперь он бессмертен.

       

        Раскинувши руки в виде распятия, но с ног до головы перекрученное на манер бургундского тирбушонаштопора, как бы перевитое лианами, перед нами мелькнуло и тут же померкло изваяние забытого всеми вьюна, невдалеке от которого под столетним сикомором сидел на камне босой будетлянин, председатель земного шара, с котомкой за плечами, с дорожным посохом, прислоненным к дереву, – нищий с заурядноуездным лицом русского гения, обращенным к небу, словно бы говоря:

       

        «…Пусть девы поют у оконца меж песен о древнем походе о верноподданном солнца самосвободном народе».

       

        Он сам был верноподданным солнца, сыном самосвободного народа.

        На повороте аллеи, не замечаемый играющими детишками – белокожими и чернокожими, – в цилиндре и шелковой накидке, с тростью, протянутой вперед, как рапира, с ужасом, написанным на его почти девичьем лице, стоял, расставив ноги, королевич, как бы видя перед собой собственное черное отражение в незримом разбитом зеркале. Он был сделан все из того же межзвездного материала, но только както особенно нежно и грустно светился изнутри.

        Птицелов со свернутой охотничьей сетью на плече неподвижно шагал по парку, ведя за руку маленького сына, тоже поэта, чемто напоминая Вильгельма Телля на фоне каменного декоративного грота, заросшего плющом.

        На двух белых железных стульях, повернувшись друг к другу, в почти одинаковых кепках, в позе дружелюбных спорщиков сидели звезднобелые фигуры брата и друга, а остальные десять садовых стульев были заняты живыми посетителями парка в разных местах центральной его аллеи.

        Вдалеке парк соприкасался с чьимито недоступными простым смертным владениями, скрытыми за колючими изгородями, решетками и зарослями дикого винограда, шиповника, терний, тех самых терний, чьи острые чугунносиние шипы впивались в восковое чело человекобога, оставляя на нем ягоды крови.

        Там, на отшибе, отрешенный от всех, как некогда на плотине переделкинского пруда, ждал свою последнюю любовь постаревший мулат, попрежнему похожий издали на стручок черного перца, но чем ближе мы к нему подходили, тем он все более и более светлел, прояснялся, пока не стало очевидно, что он сделан из самого лучшего галактического вещества, под невесомой тяжестью которого прогнулась почва.

        Парк оказался наполненным творениями сумасшедшего ваятеля.

        Мы ходили по аллеям, узнавая друзей, пока наконец не остановились возле фигуры, которую я узнал еще издали.

        Перед нами сиял неземной белизной мальчикпереросток, худой, глазастый, длинноволосый, с маленьким револьвером в безнадежно повисшей руке.

       

        …«Без шапки и шубы. Обмотки и френч. То сложит руки, будто молится. То машет, будто на митинге речь… Мальчик шел, в закат глаза уставя. Был закат непревзойденно желт. Даже снег желтел к Тверской заставе. Ничего не видя, мальчик шел. Шел, вдруг встал. В шелк рук сталь… Стал ветер Петровскому парку звонить:

        – Прощайте… Кончаю…

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту