Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

110

вспомнился Крым, наша молодость и споры: кто из нас АйПетри, а кто ЧатырДаг. Конечно, в литературе. Пришли к соглашению, что он АйПетри, а я ЧатырДаг. Обе знаменитые горы, но АйПетри больше знаменита и чаще упоминается, а ЧатырДаг реже.

        На долю ключика досталась РоманКош!

       

        – Товарищи, – обратился я к толпе, не дававшей возможности нашей машине тронуться. – Ну чего вы не видели?

        – Да нам интересно посмотреть на новую модель автомобиля. У нас в Ленинграде она в новинку. Вот и любуемся. Хорошая машина! И ведь, главное дело, своя, советская, отечественная!

        Шофер дал гудок. Толпа разошлась, и машина двинулась, увозя меня и штабскапитана, на лице которого появилось удовлетворенносмущенное выражение и бородавка на подбородке вздрогнула не то от подавленного смеха, не то от огорчения.

        Мы переглянулись и стали смеяться. Я громко, а он на свой манер – тихонько.

        Прав был великий петроградец Александр Сергеевич:

        «Что слава? Яркая заплата» – и т. д.

       

        А вокруг нас все разворачивались и разворачивались каналы и перспективы неповторимого города, прежняя душа которого улетела подобно пчелиному рою, покинувшему свой прекрасный улей, а новая душа, новый пчелиный рой, еще не вполне обжила свой город.

       

        Новое вино, влитое в старые мехи.

       

        Над беложелтым Смольным суровый ветер с Финского залива нес тучи, трепал флаг победившей революции, а в бывшем Зимнем дворце, в Эрмитаже, под охраной гранитных атлантов, в темноватом зале испанской живописи, плохо освещенная и совсем незаметная, дожидалась нас Мадонна Моралеса, которую ключик считал лучшей картиной мира, и мы со штабскапитаном снова – в который раз! – прошли по обветшавшему, скрипящему дворцовому паркету мимо этой маленькой темной картины в старинной золоченой раме, как бы прощаясь навсегда с нашей молодостью, с нашей жизнью, с нашей Мадонной.

        Вот каким обыкновенным и незабываемым возник передо мной образ штабскапитана среди выгорающей дребедени гнилых мещанских домиков, охваченных дымным пламенем, над которым возвышалась, отражаясь в старом подмосковном пруде, непомерно высокая бетонная многочленистая Останкинская телевизионная башня – первый выходец из таинственного Грядущего.

       

        …возле бывшего Брянского вокзала на месте скопления лачуг раскинулся новый прекрасный парк, проезжая мимо которого, с поразительной отчетливостью вижу я мулата в нескольких его ипостасях, в той нелогичной последовательности, которая свойственна свободному человеческому мышлению, живущему не по выдуманным законам так называемого времени, хронологии, а по единственно естественным, пока еще не изученным законам ассоциативных связей.

       

        …вижу мулата последнего периода – постаревшего, но все еще полного любовной энергии, избегающего лишних встреч и поэтому всегда видимого в отдалении, в конце плотины переделкинского пруда, в зимнем пальто с черным каракулевым воротником, в островерхой черной каракулевой шапке, спиной к осеннему ветру, несущему узкие, как лезвия, листья старых серебристых ветел.

        Он издали напоминал стручок черного перца – както ужасно не совпадающий с опрокинутым отражением деревни на той стороне самаринского пруда.

       

        …весь одиночество, весь ожидание.

       

        В тот день он был гостеприимен, оживлен, полон скрытого огня, как мастер, довольный своим новым творением. С явным удовольствием читал он свою прозу, даже не слишком мыча и не издавая странных междометий

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту