Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

95

чай в стаканы с подстаканниками и подала в розетках липовый мед, золотистоянтарный, как этот солнечный грустноватый день.

        И мы пили чай с медом, ощущая себя как бы в другом мире, между ясным небом и трубами московских крыш, видневшихся в открытые двери балкона, откуда потягивало осенним ветерком.

       

        …и читали, читали, читали друг другу – конечно, наизусть – бездну своих и чужих стихов: Блока, Фета, Полонского, Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Кольцова…

        Я даже удивил королевича Иннокентием Анненским, плохо ему знакомым:

       

        «Нависнет ли пламенный зной, бушуя расходятся ль волны – два паруса лодки одной, одним мы дыханием полны. И в ночи беззвездные юга, когда так отрадно темно, сгорая коснуться друг друга, одним парусам не дано».

       

        Мы были с ним двумя парусами одной лодки.

       

        Я думаю, в этот день королевич прочитал мне все свои стихи, даже «Радуницу», во всяком случае все последние, самыесамые последние… Но самогосамогосамого последнего он не прочел. Оно было посмертное, написанное мокрой зимой в Ленинграле, в гостинице «Англетер», кровью на маленьком клочке бумажки:

       

        «До свиданья, друг мой, до свиданья. Милый мой, ты у меня в груди. Предназначенное расставанье обещает встречу впереди. До свиданья, друг мой, без руки и слова, не грусти и не печаль бровей – в этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей».

        Он верил в загробную жизнь.

        Долгое время мне казалось – мне хотелось верить, – что эти стихи обращены ко мне, хотя я хорошо знал, что это не так.

        И долгое время передо мной стояла – да и сейчас стоит! – неустранимая картина:

       

        …черная похоронная толпа на Тверском бульваре возле памятника Пушкину с оснеженной курчавой головой, как бы склоненной к открытому гробу, в глубине которого виднелось совсем подетски маленькое личико мертвого королевича, задушенного искусственными цветами и венками с лентами…

       

        Прошло то, что мы привыкли называть временем, – некоторое время, – и, судя по тому, что в объемистой стеклянной чаше, наполненной белым сухим вином айданиль, мокла клубника, а на Чистых прудах отцветала сирень и начинали цвести липы, вероятно, кончался месяц май.

        Мы сидели в Мыльниковом переулке: мулат, альпинист – худой, высокий, резко вырезанный деревянный солдатик с маленьким носиком, как у Павла Первого, – птицелов, арлекин, еще ктото из поэтов и я.

       

        Здесь уместно объяснить читателю, почему я избегаю собственных имен и даже не придумываю вымышленных, как это принято в романах.

        Но, вопервых, это не роман. Роман – это компот. Я же предпочитаю есть фрукты свежими, прямо с дерева, разумеется выплевывая косточки.

        А вовторых, сошлюсь на Пушкина.

       

        «Те, которые пожурили меня, что никак не назвал моего Финна, не нашел ни одного имени собственного, конечно почтут это за непростительную дерзость – правда, что большей части моих читателей никакой нужды нет до имен и что я не боюсь никакой запутанности в своем рассказе» (письмо Гнедичу от 29 апреля 1822 года; из ранних редакций).

       

        Я тоже не боюсь никаких запутанностей.

        Итак – мулат, альпинист, птицелов, арлекин, ключик, еще ктото из поэтов и я.

       

        При открытых окнах мы всю ночь читали стихи, постепенно пьянея от поэзии, от крюшона, который мы черпали чашками из стеклянного сосуда, где кисли уже побелевшие, как бы обескровленные, разбухшие ягоды клубники, отдававшие свой сок дешевому белому

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту