Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

59

нечто демоническое.

        Вскоре в местных «Известиях» стали печататься его стихи. Вот, например, как он изображал революционный переворот в нашем городе:

        «…от птичьего шеврона до лампаса полковника все погрузилось в дым. О, город Ришелье и ДеРибаса! Забудь себя, умри и стань другим».

        Птичьим шевроном поэт назвал трехцветную ленточку, нашитую в рукаве белогвардейского офицера в форме ижицы или римской пятерки, напоминая условное изображение птички, так сказать, галочку.

        Эта поэтическая инверсия – «птичий шеврон» – привела нас в восхищение. Мы все страдали тогда детской болезнью поэтической левизны.

        Помню еще отличное четверостишие колченогого того периода:

        «Щедроты сердца не разменены, и хлеб – все те же пять хлебов, Россия Разина и Ленина, Россия огненных столбов».

        Это и впрямь было прекрасное, хотя и несколько мистическое изображение революции.

        Должен, кстати, опять предупредить читателей, что все стихи в этой книге я цитирую исключительно по памяти, так что не ручаюсь за их точность, а проверять не хочу, даже если это стихи Пушкина, так что рассматривать мое сочинение как научное пособие нельзя. Это чисто художественное отражение моего внутреннего мира. Чужую поэзию я воспринимаю как свою и делаю в ней поправки. Сделал же поправку Толстой, цитируя стихи Пушкина: «…и горько жалуюсь и горько слезы лью, но строк постыдных не смываю». А у Пушкина не «постыдных», а «печальных». Толстой превратил их в постыдные и был прав, так как имел обыкновение пропускать все явления мира, в том числе и поэзию, через себя.

       

        Первое время между колченогим и нами не было никакой товарищеской связи. Но ведь все же и мы и он, кроме всего прочего, были поэты, то есть братья по безумию, так что малопомалу мы не могли не сблизиться: ничто так не сближает людей, как поэзия.

        Он стал изредка захаживать на наши поэтические собрания. Сначала свои стихи не читал, явно стеснялся, лишь изредка делая замечания, относящиеся к чужим стихам.

        Его речь была так же необычна, как и его наружность. Его заикание заключалось в том, что часто в начале и в середине фразы, произнесенной с некоторым староукраинским акцентом, он останавливался и вставлял какоето беспомощное, бессмысленное междометие «ото… ото… ото»…

        – С точки… ото… ото… ритмической, – говорил он, – данное стихотворение как бы написано… ото… ото… сельским писарем…

        Едучи впоследствии с колченогим в одном железнодорожном вагоне по пути из Одессы в Харьков, куда нас перебрасывали для усиления харьковского агитпрома, я слышал такую беседу колченогого с одним весьма высокопарным поэтомклассиком. Они стояли в коридоре и обсуждали бегущий мимо них довольно скучный новороссийский пейзаж.

        Поэтклассик, носивший пушкинские бакенбарды, некоторое время смотрел в окно и наконец произнес свой приговор пейзажу, подыскав для него красивое емкое слово, несколько торжественное:

        – Всхолмления!…

        На что колченогий сказал:

        – Ото… ото… скудоумная местность.

       

        Он был ироничен и терпеть не мог возвышенных выражений.

       

        Его поэзия в основном была грубо материальной, вещественной, нарочито корявой, немузыкальной, временами даже косноязычной. Он умудрялся создавать строчки шестистопного ямба без цезуры, так что тонический стих превращался у него в архаическую силлабику Кантемира.

        Но зато его картины были написаны не чахлой акварелью, а густым рембрандтовским маслом.

        Колченогий брал самый

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту