Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

45

пошли сквозь адский зной этого августовского полудня в изнемогающий от жажды, безлюдный, пыльный городской сад или даже, кажется, парк – не все ли равно, как он назывался? – шаркая босыми ногами по раскаленному гравию дорожек, и легли на дотла выгоревшую траву совсем желтого газона, несколько лет уже не поливавшегося, вытоптанного.

        Мы лежали рядом, как братья, вверх лицом к неистовому солнцу, уже как бы невесомые от голода, ощущая единственное желание – покурить. На дорожках мы не нашли ни одного окурка. Мы как бы висели между небом и землей, чувствуя без всякого страха приближение смерти. Чего же еще мы могли ожидать?

        – Я никогда не думал, что смерть может быть так прекрасна: вокруг нас мир, в котором уже нет Блока, – сказал ключик со свойственной ему патетичностью.

       

        Ничто не мешало нам перестать существовать.

       

        Солнце и голод превращали нас еще при жизни в мощи. Мы чувствовали себя святыми. Может быть, мы и впрямь были святыми?

        Сколько времени мы лежали таким образом на выжженной траве, я не знаю. Но душа все еще не хотела оставлять нашего тела. Солнце, совершая свой мучительно медленный кругообразный путь, опускалось в опаленную листву мертвого парка.

        Наступали сумерки, такие же жгучие, как и полдень. Можно было думать, что они шли из вымершего Заволжья.

        А мы все еще, к нашему удивлению, были живы.

        – Ну что ж, пойдем, – сказал ключик с безжизненной улыбкой.

        Мы с трудом поднялись и побрели в свою осточертевшую нам гостиницу. У нас даже не хватило сил проюркнуть мимо старика, продающего папиросы, который со скрытым укором посмотрел на нас.

        Потом мы лежали на своих твердых кроватях и, желая заглушить голод, громко пели, не помню уже что. Откудато с улицы доносились звуки дряхлой дореволюционной шарманки, надрывавшие сердце, усиливавшие наше покорное отчаяние.

        В голой лампочке под потолком стали медлительно накаливаться, краснеть вольфрамовые нити, давая представление о стеклянном яйце, пыльной колбочке, в котором доклевывается цыпленок чахлого света.

        Из коридора иногда доносились.

       

        «…шаги глухие пехотинцев и звон кавалерийских шпор»…

       

        Это проходили постояльцы гостиницы, по преимуществу бывшие военные, еще не снявшие своей формы, ныне советские служащие. Звук этих шагов еще более усиливал наше одиночество.

        Но вдруг дверь приоткрылась и в комнату без предварительного стука заглянул высокий красивый молодой человек, одетый в новую, с иголочки красноармейскую форму: гимнастерка с красными суконными «разговорами», хромовые высокие сапоги, брюки галифе, широкий офицерский пояс, а на голове расстегнутая крылатая буденовка с красной суконной звездой. Если бы на рукаве были звезды, а на отложном воротнике ромбы, то его можно было бы принять по крайней мере за молодого комбрига или даже начдива – легендарного героя закончившейся гражданской войны.

        – Разрешите войти? – спросил он, вежливо стукнув каблуками.

        – Вы, наверное, не туда попали, – тревожно сказал я.

        Нет, нет! – воскликнул, вдруг оживившись, ключик. – Я уверен, что он попал именно сюда. Неужели ты не понимаешь, что это наша судьба? Шаги судьбы. Как у Бетховена!

        Ключик любил выражаться красиво.

        – Вы такойто? – спросил воин, обращаясь прямо к взъерошенному ключику, и назвал его фамилию.

        – Ну? – не без торжества заметил ключик. – Что я тебе говорил? Это судьба! – А затем обратился к молодому воину голосом, полным горделивого

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту