Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

55

Октябрь» и выложил плитку шоколада «Спорт», что заставило пастушка почти онеметь от восхищения.

        Капитан Енакиев с весёлым оживлением смотрел на Ваню:

        — Ну, пастушок, говори: где лучше — у нас или у разведчиков?

        Ваня чувствовал, что здесь лучше. Но ему не хотелось обижать разведчиков и отзываться о них дурно, в особенности за глаза.

        Он подумал и сказал уклончиво:

        — У вас богаче, товарищ капитан.

        — А ты, Ванюша, хитрый. Своих в обиду не даёшь… Верно, Соболев? Не даёт своих в обиду?

        — Точно. Разве солдат своих в обиду даст?

        — Ну ладно, Соболев. Пока можешь быть свободен. А мы тут с красноармейцем Солнцевым побеседуем по душе… Такието дела, Ванюша, — сказал капитан Енакиев, когда Соболев ушёл к себе за перегородку. — Что же мне с тобой дальше делать? Вот в чём вопрос.

        Ваня испугался, что его снова хотят отправить в тыл. Он вскочил с ящика и вытянулся перед своим командиром:

        — Виноват, товарищ капитан. Честное батарейское, больше не повторится.

        — Чего не повторится?

        — Что явился не как положено.

        — Да, брат. Явился ты, надо прямо сказать, неважно. Но это дело поправимое. Научишься. Ты парень смышлёный… Да ты что стоишь? Садись. Я с тобой сейчас не по службе разговариваю, а посемейному.

        Ваня сел.

        — Так вот я и говорю: что мне с тобой делать? Ты ведь хотя ещё и небольшой, но всё же вполне человек. Живая душа. Для тебя жизнь толькотолько начинается. Тут никак нельзя промахнуться. А?

        Капитан Енакиев смотрел на мальчика с суровой нежностью, как бы пытаясь взглядом своим проникнуть в самую глубь его души.

        Как не похож был этот маленький стройный солдатик с нежной, как у девочки, шеей, уже натёртой грубым воротником шинели, на того простоволосого босого пастушка, который разговаривал с ним однажды у штаба полка! Как неузнаваемо он переменился за такое короткое время! Изменилась ли также и его душа? Выросла ли она с тех пор, окрепла ли, возмужала? Готова ли она к тому, что ей предстоит?

        И Ваня почувствовал, что именно сейчас, в эту самую минуту, понастоящему решается его судьба. Он стал необыкновенно серьёзен. Он стал так серьёзен, что даже его чистый выпуклый детский лоб покрылся морщинками, как у взрослого солдата.

        Если бы разведчики увидели его в эту минуту, они бы не поверили, что это их озорной, весёлый пастушок. Таким они его никогда не видели. Таким он был, вероятно, первый раз в жизни.

        И это сделали не слова капитана Енакиева — простые, серьёзные слова о жизни — и даже не суровый, нежный взгляд его немного усталых глаз, окружённых суховатыми морщинками, а это сделала та живая, деятельная, отцовская любовь, которую Ваня почувствовал всей своей одинокой, в сущности очень опустошённой душой. А как ей была необходима такая любовь, как душа её бессознательно жаждала!

        Они оба долго молчали — командир батареи и Ваня, — соединённые одним могущественным чувством.

        — Ну, так как же, Ваня? А? — наконец сказал капитан.

        — Как вы прикажете, — тихо сказал Ваня и опустил ресницы.

        — Приказать мне недолго. А вот я хочу знать, как ты сам решишь.

        — Чего же решать? Я уже решил.

        — Что же ты решил?

        — Буду у вас артиллеристом.

        — Вопрос серьёзный. Тут бы не худо родителей твоих спросить. Да ведь у тебя, кажись, никого не осталось.

        — Да. Круглый сирота. Всех родных фашисты истребили. Никого больше нету.

        — Стало быть, сам себе голова?

        — Сам себе голова, товарищ капитан.

        — Вот и я сам себе голова, — неожиданно для самого себя, с грустной улыбкой сказал капитан

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту