Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

124

к  сюртуку,  заплакать  и рассказать все.

        Но это чувство возникло в потрясенной душе мальчика лишь на миг, тотчас уступив  место  другому,  новому  -  сдержанному    и    молчаливому    чувству ответственности и тайны. Первый раз в жизни мальчик просто и серьезно,  всем сердцем, понял, что в жизни есть такие вещи, о которых не  следует  говорить даже самым родным и любимым людям, а знать про себя и молчать, как бы это ни было трудно.

        Отец качался в качалке, заложив за голову руки и сбросив  пенсне.  Петя прошел и уселся рядом на стуле, чинно сложив на коленях руки.

        - Ну что, сынок, скучно ничего не делать? Ничего, поскучай.  Скоро  все уляжется, в учебных заведениях опять начнутся занятия. Пойдешь  в  гимназию. Нахватаешь двоек. Легче станет на сердце.

        И он улыбнулся своей милой, близорукой улыбкой.

        В кухне хлопнула дверь, по коридору быстро застучали  шаги.  На  пороге столовой появилась Дуня. Она бессильно прислонилась к дверному косяку, тесно прижимая руки к груди.

        - Ой, барин...

        Больше она не могла выговорить ни слова.

        Дуня трудно и часто дышала, глотая  воздух  полуоткрытым  ртом.  Из-под сбившегося платка на небывало бледное лицо  упала  прядь  волос  с  повисшей шпилькой.

        За последнее время в доме привыкли к ее неожиданным  вторжениям.  Почти каждый день она сообщала какую-нибудь городскую новость. Но на этот  раз  ее безумные глаза, за, судорожное дыхание, весь ее  невменяемый  вид  говорили, что произошло нечто из ряда вон выходящее, ужасное. Она внесла с собой такую темную, такую зловещую тишину, что показалось, будто часы защелкали в десять раз громче, а в окна вставили серые  стекла.  Стук  швейной  машинки  тотчас оборвался. Тетя вбежала, приложив пальцы к вискам с лазурными жилками:

        - Что?.. Что случилось?..

        Дуня молчала, беззвучно шевеля губами.

        - На Канатной евреев бьют, -  наконец  выговорила  она  еле  слышно,  - погром...

        - Не может быть! - вскрикнула тетя и села на стул, держась за сердце.

        - Чтоб мне пропасть! Чисто все еврейские лавочки  разбивают.  Комод  со второго этажа выбросили на мостовую. Через минут десять до нас дойдут.

        Отец вскочил бледный, с трясущейся челюстью, силясь надеть  непослушной рукой пенсне.

        - Да что ж это, господи!

        Он поднял глаза к иконе и дважды перекрестился.

        Дуня приняла это за некий знак. Она очнулась, полезла на стул  и  стала порывисто снимать икону.

        - Что вы делаете, Дуня?

        Но она, не отвечая, уже бегала по комнате, собирая иконы. Она  суетливо расставляла их на подоконниках лицом на улицу и подкладывала под них  стопки книг, коробки, цибики из-под чаю, -  все,  что  попадалось  под  руку.  Отец растерянно следил за ней:

        - Я не понимаю... Что вы хотите?

        - Ой, барин, да как же?  -  испуганно  бормотала  она.  -  Да  как  же? Разбивают евреев... А русских не трогают... У кого на окнах иконы -  до  тех не заходят!

        Вдруг лицо отца исказилось.

        - Не смейте! - закричал он высоким, срывающимся  голосом  и  начал  изо всех сил дробно стучать кулаком по столу. - Не смейте... Я  вам  запрещаю!.. Слышите? Сию же минуту прекратите... Иконы существуют не для этого... Это... это кощунство... Сейчас же...

        Круглые крахмальные манжеты выскочили

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту