Катаев Валентин Петрович
(1897—1986)
Проза
Биографии и мемуары

4

матросской шапочке с беснующимися лентами гулять по палубе, разглядывая спасательные круги с надписью «Тургенев» и спасательные шлюпки, покрытые брезентом, и гулял до тех пор, пока не очутился в руках у студентов и курсисток, ехавших в третьем классе из Аккермана в Одессу. Курсистки были в маленьких суконных шапочках, бурнусах и козловых башмаках, те самые курсистки, которые уже несколько раз издали с любопытством поглядывали на нас, посылая нам, в особенности папе, необъяснимые улыбки. Они стали меня нежно тормошить, тискать, даже один бородатый студент в старой тужурке и помятой фуражке с голубым выгоревшим околышем сделал попытку пощекотать меня под мышками, чего я терпеть не мог, при этом он весьма глупо присел передо мной на корточки, щекоча мое лицо жесткой бородой и пугая стальными очками с увеличительными стеклами.

       

        Я заревел и стал лягаться, но курсистки спасли меня от студента и сунули мне в руку сухой апельсин и шоколадку с передвижной картинкой на обертке — шоколадка, наверное, долго лежала в кармане и размякла.

        — Мальчик, как тебя зовут? — спросила одна курсистка, прижимая меня к груди.

        — Валя, — ответил я.

        — Какая прелесть!

        — А как твоя фамилия?

        — Катаев.

        — Странно. Это твой папа?

        — Мой. А что?

        — Родной папа?

        Я не понимал, чего они от меня хотят, и молчал.

        — Ты, мальчик, наверное, чтото путаешь. Просто не понимаешь или притворяешься.

        — Я не притворяюсь.

        — Так скажи же нам, Валюша, как зовут твоего папочку? Антон Павлович, правда?

        — Ничего подобного!

        — А как же?

        — Петр Васильевич.

        — Странно. Он писатель?

        — Не писатель, а учитель, — сердито сказал я.

        — Странно, — сказала одна из курсисток, та самая, что дала мне сухой апельсин и мягкую шоколадку.

        — Ничего странного, а просто он учитель в епархиальном училище и немножко в юнкерском.

        — Значит, он не Чехов? — разочарованно сказала курсистка. — Странно. Во всяком случае, поразительное сходство: бородка, лучистые глаза, пенсне со шнурком, мягкая улыбка… Гм… Чего ж ты стоишь, мальчик? Иди к родителям, они, наверное, беспокоятся, что ты можешь упасть в воду.

        В тот же миг я остался один, как Чацкий на балу. А папа и мама, которые все слышали, сидели, прижавшись друг к другу плечами, засунув руки в рукава, на фоне бегущего моря, и хохотали до слез, а мама все повторяла, морща под вуалью нос:

        — Я же тебе говорила, Пьер, что в этом пенсне ты вылитый Чехов.

        Мне показалось, что папа несколько смущен.

        — Мама, — спросил я, — что такое Чехов?

        — Вот научишься читать, тогда узнаешь, — сказала мама.

        Все же у меня остался неприятный осадок, что мой папа не Чехов.

       

Письмо внучке

       

        Моя дорогая! Недавно, лежа в больнице и читая дневники Льва Толстого последних лет — примерно тех лет, когда он был в моем возрасте или, вернее, теперешний я был в его тогдашнем возрасте, — нашел я много поразительных мыслей, и среди них такую:

       

        «Память уничтожает время…»

       

        Как это верно, хотя с таким же успехом можно было бы написать, что время уничтожает память. Впрочем — не совсем: коечто остается. Но все равно — удивительно верно.

        Вот еще что прочел я в дневнике Толстого:

       

        «…Если будет

 

Фотогалерея

Kataev photo 12
Kataev photo 11
Kataev photo 10
Kataev photo 9
Kataev photo 7

Статьи








Читать также


Поиск по книгам:



Рассказы, фельетоны
Голосование
Рейтинг произведений Валентина Катаева.


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту